На Тамбовщине, которая считалась краем "хлебородным", в 1918-19 годах губернская власть создала много детских колоний, так тогда назывались лагеря отдыха. Они разделялись на летние, куда детей отправляли на время каникул, не только из Тамбова, но и из Москвы. И на круглогодичные, где находили приют дети из семей беженцев, не имевших постоянной работы и жилья.
В Москве детей рабочих отправляли из разных её районов, например, Хамовнического, а позже родители собирались и обсуждали, нет ли проблем у детей в колонии, и так поступали родители в каждом районе.Считалось, что на Тамбовщине детей ждёт более сытная жизнь, но и здесь с продуктами становилось туго, от того, что их постоянно "выкачивали" заезжие продотряды. А рейд Мамантова заставил эвакуировать детей, но всё равно в некоторые лагеря белоказаки нагрянули.Воспоминания о времени, проведённом в такой колонии, оставила Т.Ю.Коробьина. В детстве мать-беженка привезла её на Тамбовщину. Но девочка только посещала лагерь, так как мать сняла комнату отдельно, у местного священника. В Воронцовке они оказались 7 ноября 1918 года. Цитирую:"Дом, бывший когда-то дворцом, был большой с огромными комнатами, в которых не было ничего, кроме детских кроватей или топчанов. Внизу в столовой стоял простой дощатый стол и простые скамьи. От былого величия ничего не осталось. А мы, дети, даже не подозревали, что оно было. Сколько в колонии было ребят, не знаю. Мне казалось, что много, но мне было только 7 лет и я, конечно, могу путать. Среди ребят были москвичи — Маня Чижова, сестры Поля, Дуся и Варя, Мишка Семенов, Шура Волкова, — но, судя по фамилиям, в основном белорусы и украинцы — Маня Якуценя, Борис и Анка Цибули, брат и сестра Редьки, Коля Коржук, Ромка Хмарук, Виктор Демидович…Воспитателей, как таковых, не было, кроме очень милой и доброй Фани Карловны. Она приехала из Москвы с приютскими девочками и все время старалась держать их около себя. Они без конца плели из старой бумаги коробочки, корзинки, даже домики и паровозы. Фаня Карловна весной 1919 года поехала в Москву навестить мать, заразилась тифом и в Москве умерла. Еще была молодая красивая еврейская девушка Бэлла Борисовна. Что она делала, не знаю, но помню, что у нее был роман с молодым толстовцем Михаилом Николаевичем. Бэлла и М.Н. собирались пожениться, но попали в руки мамонтовцев, когда поехали в Тамбов за деньгами для колонии. Михаил Николаевич был убит, а Бэлла вернулась, но в большой дом не пошла, несколько дней прожила у нас с мамой, а потом уехала. Больше никаких воспитателей я не помню".Ещё один эпизод: "Ближе к осени 1919 года пошли слухи, что нас будут переселять, так как с юга наступает Деникин. Вот в это-то время и погиб Михаил Николаевич, не успев доехать до Тамбова. Мы так и не успели уехать до прихода,— не знаю, кого, — кажется, мамонтовцев. В детском доме уже были собраны все вещи и ждали только подвод, которые должны были отвезти нас на железнодорожную станцию. Но ночью в деревню ворвались какие-то вооруженные люди, была стрельба, были убитые, но я ничего этого не слышала — спала! Так же, как проспала стрельбу в Москве во время Октябрьской революции. Утром эти люди ушли, мы с мамой переселились в Большой дом, чтобы быть вместе со всеми.Мы сидели в доме, глядели в окна и ждали, что будет. Строго было запрещено выходить из дома. Но самые отчаянные, конечно, выскочили во двор. Наконец, днем во двор въехали несколько всадников в черных бурках и в папахах. Увидев группу ребят, один из всадников спросил: «Ну, кто здесь большевик, тому первую пулю в лоб?» Ответила Маня Чижова: «Я большевичка!» Она была маленькая, щупленькая, похожая на мальчишку. Всадники посмеялись и уехали, никого не тронув. Вскоре за нами приехали подводы и всех нас и наши вещи доставили на ж.-д. станцию (какую, не знаю). Там мы еще дня два-три прожили в товарных вагонах, после чего нас отвезли в Моршанский уезд в село Оторму, где тоже поселили в бывшем помещичьем доме…Мамонтовцы не только убили Михаила Николаевича, но забрали деньги, которые он вёз из Тамбова для колонии. А потому, мама пишет: «Нам пришлось недели две работать у крестьян на полях, чтобы заработать пищу детям»."Русских букварей не было. Нескольких детей отдали в деревенскую школу и меня тоже, так как я уже давно хорошо читала. Но по арифметике они уже решали какие-то сложные столбики, в которых я ничего не понимала, а объяснять мне не стали. Так я скоро из школы и ушла — уже до Москвы. Но вообще-то с арифметикой у меня всегда были очень напряженные отношения. Проще сказать, я никогда ничего по математике не знала. Но читала много. В Оторме была библиотека, и там я впервые прочитала «Лорда Фаунтлероя» и «Таинственный сад», которых люблю до сих пор. Прочитала «Ночь перед Рождеством», «Майскую ночь», «Заколдованное место», еще что-то.В Оторме мне исполнилось 8 лет. Семь лет мне исполнилось вскоре, после приезда в Воронцовку. И хотя было не до дня рождения, но мама привезла мне подарок еще из Москвы — куклу и коробочку ирисок. А в Оторме заказала мне маленькие санки-салазки и небольшую стопку гречишных блинов"."Вскоре после Рождества, вероятно, в начале февраля (1920 г), мы с мамой уехали в Москву".Кроме детей, Москва отправляла на Тамбовщину инвалидов, избавляясь о лишних ртов, и в то же время требовала и требовала от Тамбова хлеба и других продуктов.Вот что писала "Правда" в июле 1919 года:"Москва должна быть освобождена от нетрудоспособного элемента путем эвакуации его в хлебородные губернии. Эта задача ближайших недель. Эвакуации подлежат все обеспечиваемые Инвалидных Домов и домов Отдыха Московского Отдела Социального Обеспечения; в первую очередь из них те, которые по освидетельствованию будут найдены врачами способными без риска совершить путь в санитарном поезде до инвалидных домов хлебородных губерний. Эта та задача, которая лежит сейчас перед Московским Отделом Социального Обеспечения и решить которую он обязан в недалеком будущем.По полученным сведениям, в Инвалидные Дома Тамбовской губернии, вполне оборудованные, предназначавшиеся, по большей части, раньше под общежития для военно-увечных, т.-е. типа Инвалидных Домов с уходом, должны быть в ближайшие дни направлены в санитарных поездах около 1000 человек обеспечиваемых" ("Правда", 1919, №148).
Мало того, что Тамбов сам отсылал продукты в другие города, по большей части, в столицу, в губернии побывало наибольшее число продотрядов. Вот, что пишут "Известия" в мае 1919 года:"ВОЗВРАЩЕНИЕ ПРОДОТРЯДОВ.Всего за время с 29 августа прошлого года по 9-е мая наст. года возвратилось с мест назначения 76 продотрядов о общим количеством людей-4,255. Наибольшее количество возвратившихся было из Тамбовской губ., откуда вернулось 30 отрядов в количестве 2,143 человек. Из Орловской и Курской губ. возвратилось 13 отрядов (465 и 413 челов.), из Воронежской-8 отр.-157 чел.; Саратовской-3 отр.-228 чел.; Самарской-3 отр.-81 чел.; Казанской-2 отр.-87 чел.; Пензенской-2 стр. 52 чел. и из Симбирской-1 отр.-27 человек". ("Известия", 1919, № 113)
По сути, Центр ехал на шее у тамбовских крестьян, потому что отплатить за хлеб равноценно не был способен. Он пытался - например, присылая мануфактуру, но этого было мало.Хлеб у крестьян закупали по твёрдым государственным ценам, которые были слишком низкими. Когда Тамбовская власть повысила твердые цены, чтобы защитить интересы хлеборобов, Москва приказала отменить это решение.
Вот что написано в "Известиях" за 12 апреля 1918 года:"Комиссариатом продовольствия получена телеграмма о том, что Съезд председателей Уездных Совдепов и комиссаров продовольствия в Тамбове принял постановление о повышении твердых цен на хлеб.
В виду этого Тамбовскому Губернскому Совдепу послана следующая телеграмма:
«Прикажите председателю бюро эмиссаров Бояринову и председателю Съезда Уездных Совдепов и комиссаров продовольствия явиться немедленно в Москву в Народный Комиссариат по Продовольствию. В случае приведения в исполнение незаконного решенья Съезда о повышении цен, все виновные будут привлечены к строжайшей ответственности за нарушение постановлении Советской Власти" ("Известия" №9 1918 г)
